Эмануэль Ревичи (1896-1998)
Этапы жизненного пути.
«Был Гиппократ, был Гален, потом был Парацельс.
Он стоит в одном ряду с ними».
Профессор Герхард Шраузер
rev01Эмануэль Ревичи родился 6 сентября 1896 г., на равнине гористой страны, которая тогда еще называлась ко­ролевством, в которой еще не было ни телефона, ни радио, но была богатая культура. В этой стране простоты и величия, крестьян и ко­ролей, в Бухаресте (Румыния) родился, возмож­но, самый великий ученый-медик, которого ког­да-либо знал мир.
Не все удержалось в памяти за сто лет жизни. Однако сохранились воспоминания о тех давних со­бытиях, которые, по-видимому, повлияли на дальнейшую жизнь д-ра Ревича. Он рассказывал мне о них, когда ему было 98 лет. Его отец, Тулльюс Ревичи, доктор медицины, имел обширную практику. Он лечил как членов знатных семей, так и местных крестьян. Эмануэль рано начал про­являть интерес к тому, чем занимался его отец. «У моего отца был микроскоп. Мы начали с игр», — рассказывал Ревич. Поскольку Эмануэль жило интересовался всем, что касалось медицинской практики отца, Тулльюс нередко делился с сы­ном своими проблемами.
В детстве Эммануэль мало спал; чтобы выспаться, ему требовалось всего несколько часов, поэтому он часто бодрствовал до глубокой ночи. Иногда он ви­дел, как отца поднимали среди ночи к больному. Однажды, когда Эмануэль был еще маленьким, он доедался возвращения отца и спросил, сколько ему заплатили за долгий ночной вызов. Тулльюс сказал сыну, что не взял денег с больного, семья которого бедствует. Это было уроком, который Эмануэль за­помнил и которому следовал всю жизнь.
В 10 лет Эмануэль заявил, что хочет стать врачом. На вопрос отца, почему он хочет пойти по его сто­пам, мальчик ответил: «Хочу помогать людям». Отец продолжил: «И еще потому, что сможешь обеспе­чить себе неплохой доход?» «Нет, хочу помогать людям, и только», — был ответ.
Тулльюс был полностью удовлетворен: «Рад, что ты ответил именно так. Скажи ты, что хочешь также иметь много денег, я бы разочаровался».
Когда Эмануэлю было 12 лет, он решил, что он напишет четыре книги по медицине — о строении тела человека. Почему именно четыре? Потому что пятая должна была бы быть о мозге, а это казалось ему слишком сложным. Отец сказал, что мальчик еще мал, чтобы думать о таких вещах, хотя в душе он был очень доволен.
Однако природная смекалка и интерес к медици­не не могли долго оставаться без применения, В 16 лет он начал посещать Бухарестский медицинский институт, тогда как студентами первого курса были обычно 20-летние молодые люди.
5777-123С четвертого курса института Ревичи взяли служить в армию в качестве полевого врача — началась Первая мировая война. Он видел много умирающих солдат.
«Траншеи копали по прямой линии, — рассказывал он, — поэтому один снаряд убивал многих».
Спустя 75 лет Ревич рассказывал случай, который многое изменил в его жизни. Однажды он со своей командой ехал по дороге в конной повозке, в которой размещался походный лазарет. Кроме него самого в повозке были еше один медик и раненый солдат. Во время остановки лейтенант Ревичи отошел от повозки. Началась атака, во время которой были убиты пасса­жиры повозки, человек, который управлял лошадьми, и обе лошади.
После возвращения в Бухарест Ревича отозвали с передовой и перевели в госпиталь — может быть, учи­тывая молодой возраст, а может, из боязни потерять столь способного доктора.
Почти сразу начались трудности. Ревичи, который спе­циализировался в бактериологии, быстро понял, что слишком многие его пациенты умирают от инфекции. В результате вскрытий он обнаружил, что причиной смерти была холера, тогда как считалось, что с ней давно покончено.
m15fr_11Его открытие не понравилось кое-кому из началь­ства. По счастью, Ревичи сумел завоевать уважение ряда старших врачей в госпитале, включая профессора Даниелополу, члена Французской Академии, который сказал: «Я знаю д-ра Ревича. Он специалист по бакте­риологии. Если он сказал, что это холера, значит, так оно и есть». Ревич продолжил расследование и нашел вероятную причину вспышки холеры — один из за­болевших контактировал с беженцами из России.
Когда война закончилась, Ревичи вернулся в ме­дицинский институт, который блестяще окончил в 1920 г. Как лучшему студенту ему автоматически пред­ложили преподавать в университете. Через несколь­ко лет он стал старшим преподавателем.
Ревич открыл также собственную практику. Прави­ло отца лечить всех, кто в этом нуждается, было для него непреложным. В течение 74 лет врачебной практики он ни одному больному не отказал на том основа­нии, что тот был слишком болен или слишком беден.
Как и клиентура его отца, его собственные паци­енты были представителями самых разных соци­альных слоев. Вначале это были румынские крестья­не и жители деревень. Готовность лечить бедных лю­дей д-р Ревич сумел сохранить на протяжении всей жизни. Однако, как это было и с его отцом, не за­медлил появиться достаток. Годы спустя он будет лечить более 3 тыс. наркоманов, в большинстве сво­ем обитателей Гарлема. У него лечились и знамени­тости, чьи имена известны всему миру, например, обладатели «Оскара» Энтони Куин и Глория Суонсон, бродвейская звезда Гертруда Лоренс, эфесский архиепископ Лорснцо Микель Дсвалич, Далай-лама, жена русского посла в Мексике и сестра советника президента Франции.
Но д-р Ревич не только был предан своим пациен­там, Он обладал также пытливым умом. Большую часть своей жизни ночами он спал только 2 — 4 часа.
Часы бодрствования он посещал попыткам найти решение не дававших ему покоя научных проблем. Д-р Салман, в прошлом помощник Ревичи, а ныне — главный врач больницы Изумрудного берега во Флориде, вспоминает: «Он не ходил ни в кинотеатры, ни на танцы. Семь дней в неделю всю свою жизнь он посвящал сво­им больным, своей семье и своим исследованиям».
Случай, который предопределил его пожизненные исследования в области рака, относится к категории абсолютно неправдоподобных. Занимаясь преподава­тельской деятельностью, Ревич увидел на операцион­ном столе молодую беременную женщину со вскры­той брюшной полостью, забитой опухолевыми массами. Хирург зашил рану, ничего не удалив, по­считав, что жить ей осталось недолго. Д-р Ревич не мог и подумать, что когда-либо снова встретится с ней.
Двумя годами позже, в 1928 г., эта женщина, на вид совершенно здоровая, пришла на прием к Ревичу со своим маленьким ребенком. Ошеломленный старший преподаватель задумался над тем, почему женщина осталась жива. Этот случай не выходил у него из головы. Он все время размышлял над ним — а это ему всегда хорошо удавалось.
Пациенты д-ра Ревичи описывали его способность буквально погружаться в изучение их медицинских карт. И на этот раз он заинтересовался тем, мимо чего про­шли все остальные.
Он знал, что ни пробная операция, ни беремен­ность сами по себе не могли оказать на злокачествен­ную опухоль такое воздействие, чтобы излечить жен­щину. Поэтому он предположил, что необыкновенное излечение явилось следствием одновременного воздей­ствия двух этих событий.
Он начал изучать плаценту и обратил внимание на то, что она богата жирорастворимыми веществами — липидами. В экспериментах на животных Ревичи пытался выяснить, оказывают ли различные плацентарные липиды какое-либо воздействие на течение рака. Липиды в ряде случаев вызывали некоторое уменьшение опу­холи на короткий срок, но часто рост опухоли затем возобновлялся. В других случаях липиды стимулиро­вали активность опухоли.
Он погрузился в книги, пытаясь расширить свои знания о липидах, но обнаружил, что о них написа­но совсем немного. Однако это его не остановило. Он занимался этой проблемой все свободное время — обычно глубокой ночью, продолжая преподаватель­скую и лечебную деятельность в качестве практикую­щего врача.
old_photo_16Ревичи неустанно работал и в других направлени­ях. Он предложил метод очистки моторного масла, который намного превосходил имеющиеся в то вре­мя. Ревич решил бороться за патент. С помощью род­ственников ему удалось запустить небольшую очис­тительную установку, благодаря чему «за литр, обходившийся в 6 лей, удавалось получать 56 лей». Новый продукт был назван «Ревойл». Во время Вто­рой мировой войны Ревич потерял большую часть своих доходов от этого изобретения, а после прихо­да к власти в Румынии коммунистов он перестал их получать вовсе. Метод, разработанный д-ром Ревичем, используется до сих пор для очистки моторных масел в авиации и в автомобилестроении.
Доход от «Ревойла» позволял Ревичи в 1936 г. пе­ребраться в Париж, чтобы продолжить исследова­ния в области рака. На следующий год за ним после­довала его жена Дида; их дочь Нита, которая изучала французский язык в закрытом румынском пансио­нате, присоединилась к ним в 1938 г. Тогда ей было девять лет. Нита, доктор физиологии, которая те­перь занимается изданием медицинской литерату­ры, вспоминает: «Мы жили в одной просторной комнате. Мой отец приходил домой обедать. Он от­водил меня в школу. Это было замечательно. И папа, и мама были со мной».
Еще в Бухаресте д-р Ревич был страстным собира­телем произведений искусства и в начале каждого се­зона менял картины в комнате, где пациенты ожида­ли приема. После отъезда семьи в Париж дом заколотили вместе со всеми ценными вещами, которые были упа­кованы в ящики и оставлены ria хранение. Через год или два они получили сообщение от одного из род­ственников, что в дом проникли и яшики вскрыли. Все ценности, включая картины, были украдены.
Тем временем в Париже, возможно благодаря про­фессору Даниелополу, д-р Ревичи получил доступ в не­сколько лабораторий для работы над интересующей его проблемой. Работа эта оказалась плодотворной.
Самым значительным и престижным мировым ме­дицинским центром в то время считался Пастеровс­кий институт, который и ныне остается одним из ве­дущих исследовательских центров. Многие специалисты боролись за право опубликовать свои статьи в сборни­ках института. В 1937 г. Ревич представил в Пастеровский институт 5 статей, посвященных проблемам липидов и рака, в надежде на публикацию хотя бы од­ной из них. Были приняты все 5: 2 из них были опуб­ликованы в 1937 г. и 3 — в 1938 г. Это способствовало росту авторитета молодого доктора, и многие специалисты стали обращаться к нему за консультацией в самых трудных случаях, с которыми они сталкивались.
Следствием перечисленных событий стало награж­дение Ревичи орденом Почетного легиона. Награждение последовало после того, как он успешно пролечил жену советника президента Франции, страдавшую раком. Ре­вич отказался от награды, считая, что она имеет под собой политическую основу.
Предложение было повторено. Ревич передал пра­вительству Франции патенты на ряд своих изобре­тений с тем, чтобы они были использованы в борьбе с наступающими нацистами, но снова Ревичи отка­зался от награды.
Летом 1939 г., когда Нита была в лагере отдыха, с Ревичем в лаборатории произошел несчастный слу­чай — он поранился иглой, содержащей агрессивный вирус. Вирус поразил часть мозга, контролирующую дыхание. Ревича поместили в аппарат «железные лег­кие», его шансы на полное выздоровление были очень шаткими. Однако ему стало лучше, и он выкарабкался.
Болезнь так никогда полностью и не оставила д-ра Ревичи. За последние 20 лет по крайней мере раз в год у него возникала пневмония, вполне возмож­но, как следствие того давнего инцидента в лабора­тории. К счастью, у него всегда были собственные антивирусные средства, которыми он и лечился.
Однажды, когда д-ру Ревичи было уже за 80 и он в очередной раз заболел пневмонией, он настоял, чтобы д-р Салман сделал ему инъекцию одного из липидных препаратов. Через 15 мин его состояние стало улучшаться, через 24 ч он полностью оправил­ся.
В том же 1939 г., пока Нита все еще находилась в летнем лагере, близкие друзья Ревичей, Гастон и Ненетта Мерри, пригласили Диду и приболевшего Эма­нуэля провести лето в их загородном летнем доме в Фонтенбло, надеясь, что чистый свежий воздух пой­дет ему на пользу. Ревичи не хотели, чтобы дочь тре­вожилась из-за здоровья отца, и не стали сообщать ей о своем временном переезде.
В это время до администрации лагеря, в котором находилась Нита, дошли слухи о неизбежности втор­жения немцев, и срочно было принято решение распустить всех учеников по домам. Нита, ничего не зная о болезни отца, послала ему телеграмму с просьбой встре­тить ее на вокзале в Париже. Родители Ниты так ни­когда и не увидели этой телеграммы.
Напрасно Нита ждала их на вокзале. В конце концов ее взяла к себе домой женщина — руководитель лаге­ря, сопровождавшая девочку до Парижа. От нее Нита позвонила отцу по телефону.
Случилось почти невероятное: Ревичи ответил на телефонный звонок в последний момент, уже со­бираясь покинуть дом. Он приехал забрать вещи. Это была его первая поездка домой в Париж за те несколько недель, которые они провели за горо­дом. Если бы он не оказался дома именно в этот момент, 11-летняя Нита могла бы потеряться, не зная, где ей искать родителей.
old_photo_5После периода «странной войны» немцы пере­хитрили французские войска и обошли с флангов линию Мажино. Создалась реальная угроза захвата Парижа. Однако супруги Ревич решили на какое-то время остаться в городе. Осенью 1939 г. Ниту вместе с кузиной отослали в Ла-Рошель, город на юго-западе Франции, где, казалось, было безопасно.
По несчастью, в Ла-Рошель были сосредоточены склады оружия и боеприпасов, а также военно-морс­кие силы Франции, поэтому город часто становился мишенью немецкой авиации. Нита рассказывала: «Бомбы падали — бум, бум, бум — каждую ночь. Ночи напролет мы проводили пол землей, прислушиваясь к ужасу, который творился наверху».
Нацисты неминуемо должны были войти в Па­риж, и Ревичи уведомили кузину, что едут в Ла-Ро­шель, после чего предполагалось отправиться в Ниц­цу. Хотя от Парижа до Ла-Рошель можно было добраться за 1—2 дня, и через 10 дней они все еще не появлялись. Девушки видели кадры хроники, запе­чатлевшие немецкие самолеты, которые в бреющем полете расстреливали на дорогах людей, пытавшихся выбраться из Парижа. Поскольку никаких известий от Ревичей не было, девушки предположили, что они могли стать жертвами немецких налетов, и решили самостоятельно поездом добираться до Ниццы.
Но как раз тогда, когда сестры упаковывали вещи, они услышали громкие гудки автомобиля. Выглянув, они увидели целый экскорт автомобилей: запыленные голубой фиат Ревичей и большую машину Мерри с водруженным на ней в виде гигантского шлема мат­расом, за рулем которой сидела Ненетта (ее мужа Гастона призвали во французскую армию), а также машину одной из пациенток д-ра Ревича, которую он лечил от рака. Женщина была полна решимости продолжить лечение. Поездка вместо двух дней про­длилась намного дольше, потому что беглецы стара­лась избегать больших дорог.
Так как наступающие немецкие войска могли уже через день войти в Ла-Рошель, маленький караван той же ночью отправился в путь с выключенными фарами в направлении Сен-Форт-сюр-ле-Не. Когда они доб­рались до него, им рассказали об одной женщине, у которой за городом есть очень большой дом. Ревичам он показался ненамного меньше небольшого замка. Женщина, которая жила в нем, была рада видеть у себя в доме врача. Она предложила Ревичам и де­вушкам занять одно крыло дома. «Удобств не было, но там было замечательно. Был большой камин с котлом, — рассказывает Нита. — Вскоре люди узна­ли, что мой папа врач, он лечил их, а они приноси­ли ему кроликов и цыплят. Заняться было нечем, поэтому папа начал проводить эксперименты на животных, приспособив для этого сарай позади дома. Ему помогала мадам Мерри».
ub34-1Оба семейства вскоре потеснили нацисты. В городе остановились оккупационные войска, и командова­ние решило использовать дом под штаб. Нита вспо­минает: «Хозяйка дома радушно приветствовала их и предложила им занять этаж над нами. Прямо над нами жили три немецких солдата, мы слышали их тяжелые шаги. Они не знали, что мы евреи, а мы не афиширо­вали этот факт». Через две недели возвратился Гастон, которого демобилизовали из армии.
Так как найти бензин для машин было трудно, Ревичи и Мерри обзавелись велосипедами, чтобы иметь возможность ездить по окрестностям города. Через некоторое время они смогли раздобыть доста­точно топлива для автомобилей, а поскольку воен­ные действия прекратились, они решили вернуться в оккупированный Париж. Ревичи оставались в Пари­же чуть больше года, и д-р Ревич продолжал зани­маться исследованиями, насколько это было возможно. В это время и он и Гастон начали активно уча­ствовать в движении Сопротивления. Ревич намере­вался использовать свои познания в химии, чтобы отравить соль, поставляемую немецким войскам в Париже. Однако возможность отравления мирного населения заставила отказаться от этой идеи.
Перед тем как окончательно покинуть Париж, д-р Ревичи сфотографировал позиции немецких войск, с тем чтобы по возможности передать пленку за пре­делы страны. В какой-то момент или сами немцы, или симпатизирующие им французы что-то узнали про это; всех, включая и д-ра Ревичи, стали обыс­кивать. Он носил пленку в кармане брюк. Перед на­чалом обыска он засунул руки в карманы. Когда ему приказали вытянуть руки, он спрятал пленку в заг­нутых четвертом и пятом пальцах. Обыскивавшие его солдаты настолько увлеклись осмотром его одежды и карманов, что ни разу не взглянули на вытянутые руки. По словам Ниты, стоило им найти пленку, отца, по всей вероятности, расстреляли бы на месте. Вскоре д-р Ревичи смог передать пленку англичанам.
Активно работая во французском подполье, д-р Ревичи подружился со многими единомышленниками. Однажды вечером в марте 1941 г. ему неожиданно по­звонил начальник полиции Парижа. «Уходите! Бро­сайте все и бегите! Утром они собираются арестовать вас», — предупредил он. Конечно, Ревичи немедлен­но собрались уходить. Супруги Мерри решили идти с ними. Имея при себе только самое необходимое, они на поезде добрались до места, откуда им предстояло перебраться через опасную ничейную полосу, отде­лявшую оккупированную немцами территорию от свободной Франции. Эта полоса представляла собой сельскую местность, кое-где покрытую лесом, кото­рую часто прочесывали немецкие патрули, готовые стрелять в любого, кто попытается ее пересечь.
french-ss-smolenskУтром в первый день Пасхи нанятый человек по­вел их краем леса вместе с шестью другими мужчина­ми и женщиной с крошечным младенцем. Они уже издали услышали приближение патруля. Нита расска­зывает: «Мы бросились за деревья и спрятались среди листьев. Ребенок начал плакать». По словам Ниты, один из мужчин сказал женщине, чтобы она заставила его замолчать, или они убьют его. К счастью, ребенок начал сосать материнскую грудь и замолк.
Беглецы знали, что им нужно проскочить до по­явления следующего патруля. Но у испуганной 46-летней Диды, не привыкшей бегать, начался при­ступ стенокардии. Ее муж и Гастон подхватили ее под мышки и так проволокли через открытое поле почти 2 мили, прежде чем достигли территории сво­бодной Франции.
Здесь они наняли фермера, который довез их на телеге до станции. В Лионе они пересели на другой по­езд и направились к последнему пункту назначения — в Ниццу. Здесь Дида слегла на несколько месяцев из-за усиления стенокардии, А д-р Ревич и Гастон снова включились в работу движения Сопротивления.
Оба семейства хотели эмигрировать в Америку. Га-стон был служащим компании Дюпон, поэтому у Мерри были американские визы. У Ревичей их не было. В течение следующих 6 месяцев Ревич безус­пешно пытался получить американскую визу. Не по­могло и то, что племянница занимала должность в Американском посольстве. «Одной из моих обязан­ностей было говорить людям, каждый день выстаи­вающим длинные очереди, что у них нет шансов получить право на въезд в Соединенные Штаты, что выехать смогут только те, у кого уже есть визы».
Фортуна еще раз улыбнулась Ревичам. На улице племянница случайно столкнулась с бывшей одно­классницей, ставшей женой мексиканского консула. Она воспользовалась благоприятным случаем, рас­сказала подруге о безуспешных попытках своего дяди получить разрешение на въезд в Америку и просила устроить ему встречу с ее мужем, поведала о важных исследованиях, которые проводит дядя, добавив: «Такой ученый, как он, не должен погибнуть здесь». Встреча состоялась.
Д-р Ревич и консул быстро нашли общий язык: «Он был так обаятелен; консул просто влюбился в него». Итак, с помощью мексиканского консула че­рез несколько месяцев хлопот и бюрократических процедур Ревичи получили визы, но не в США, а в Мексику.
Теперь предстояло купить доступ на океанский лай­нер. По военному времени один билет стоил 1 тыс. долларов золотом — чудовищная сумма для тех лет, но что может сравниться с чудовищностью войны. С ог­ромным трудом Ревичи смогли приобрести билеты.
Чтобы попасть на судно, отплывающее из Лисса­бона (Португалия), Ревичи поехали через Марсель, Барселону и Мадрид. Пока они не добрались до Бар­селоны, их ежедневное меню составляли горячий помидор, брюква и немного хлеба из муки, сме­шанной с древесными опилками. В Ницие их стол дополняло одно яйцо в месяц. «Я запомнила, как один раз, когда я пришла домой из школы, моя мама дала мне маленький кусочек сахара», — вспо­минала Нита.
В Барселоне с едой было полегче, поэтому они пошли в ресторан, чтобы в первый раз относитель­но нормально поесть. Но снаружи ресторана стояли «маленькие голодные дети, приблизив лица к стек­лу, и смотрели, как мы едим». Сострадание переси­лило собственный голод. Нита и ее отец забрали ос­тавшуюся еду и отдали ее детям.
Судно, на которое были куплены дорогие биле­ты, ушло раньше, чем Ревичи успели до него доб­раться. Конечно, они впали в отчаяние, не зная, как быть дальше. В то время они не могли знать, что опоз­дание было еще одной их удачей: позднее стало из­вестно, что судно было потоплено немецкой под­водной лодкой.
По счастью, билеты оказались действительными на другое судно, отплываюшее через несколько дней. «Канза», судно под португальским флагом, шло в Касабланку (Марокко) на северном берегу Афри­ки, чтобы забрать нескольких крупных военных чи­нов и членов кабинета правительства Республикан­ской Испании, которые бежали от Франсиско Франко, новоявленного фашистского диктатора. Несмотря на мольбы тех, кому не удалось попасть на судно, капи­тан наотрез отказывался пускать людей без виз, и му­жья расставались с женами, а родители — с детьми.
Той ночью, когда судно все еще стояло на якоре в гавани, его окружили маленькие лодки, набитые людьми, которых отказались пропустить на него днем. Испанцы, находившиеся на борту, спускали им ле­стницы. К рассвету судно было переполнено. Порту­гальский капитан оказался перед выбором: взять всех или оказаться выброшенным с судна. Учитывая, что среди незаконно проникнувших на корабль было много испанских адмиралов, которые могли его за­менить, капитан отступил.
С верхней палубы, где была их каюта, Ревичи могли видеть всю гавань. Фарватер был густо забит немец­кими судами и подводными лодками. Д-р Ревич опять воспользовался случаем и спокойно сделал серию сним­ков всей гавани.
Предназначенное для перевозки 200 пассажиров, португальское судно имело на борту более 400. Так как правительство фашистской Германии всецело поддер­живало Франко в его гонениях на республиканцев, ис­пуганные пассажиры боялись, что немецкие воен­ные корабли и подводные лодки начнут преследовать их судно. Чтобы защитить себя, во время перехода Атлантики шли зигзагами, ночью без огней. Хотя судовая радиостанция работала, на вызовы не отве­чали из страха обнаружить свое местонахождение, если поблизости окажутся немцы. Во время перехода через океан многочисленные запросы о местонахож­дении судна оставались без ответа. В результате при­нятия всевозможных мер предосторожности путе­шествие вместо 5 дней продлилось более 3 недель.
Из-за большого числа пассажиров и длительнос­ти перехода потребление пищи и воды было огра­ничено. Несмотря на трудности, многие пассажиры, счастливые от того, что остались живыми, станови­лись, по словам д-ра Ревича, как братья. Доктор очень подружился с главным хирургом испанских респуб­ликанцев, а также с несколькими ведущими евро­пейскими терапевтами и учеными, оказавшимися в числе пассажиров. Хотя д-р Ревич и не упоминал об обсуждении своих идей с коллегами, вряд ли он упу­стил такую возможность.
Насколько Нита помнила, первая большая сто­янка была в Гаване, которая тогда находилась под защитой англичан. После проверки документов Ре­вич передал английским солдатам моментальные фо­тографии немецких кораблей в гавани Касабланки. Ревичи не знали английского, а солдаты не говори­ли по-французски. Поначалу солдаты равнодушно отнеслись к снимкам, но двумя часами позже Ревича с семьей пригласили поселиться в Лондоне — такое впечатление произвели эти снимки на военное на­чальство. После всего пережитого в Европе, после всех этих ужасов приглашение не вызвало у Ревичей воодушевления и было отклонено.
Когда судно стояло в Гаване, Ревичи воспользова­лись возможностью позвонить Мерри, которые уже были в Америке и безуспешно пытались связаться с «Канза», пока судно было в море.
Гастон не только стал самым близким другом всех Ревичей, он твердо уверовал в талант доктора и стре­мился помогать ему во всем, в чем только мог. Корпо­рация «Дюпон» предложила Мерри место управля­ющего в Южной Америке. Мерри, знал, что д-р Ревич благополучно выбрался из Европы и собирается обо­сноваться в Мехико, отклонил предложение и ска­зал, что хотел бы работать поблизости от него. Кор­порация пошла навстречу его пожеланиям — его назначили руководить делами компании в Централь­ной Америке. Хотя это назначение считалось менее престижным, Гастон принял его с радостью.
Гастон и Ненетта не только перебрались в Мехико, они поселились в доме, прилегающем к дому Ревичей. Семьи разобрали общую стену между двумя строения­ми и стали жить в одном огромном доме. Так как в то время Ревичи были ограничены в средствах, вначале все расходы взяли на себя супруги Мерри.
Вскоре с помощью д-ра Ступена, терапевта фран­цузско-мексиканского происхождения, Гастон и Ревич сумели на средства семьи Ненетты превратить пустующую гостиницу в больницу. Нита позднее опи­сывала д-ра Ступена как «может быть, самого мило­го человека из всех, кого мне приходилось встречать в своей жизни». Д-р Ступен присоединился к иссле­довательской работе Ревича. Работая бок о бок, вра­чи стали соавторами нескольких научных работ.
С помощью денег Мерри был открыт Институт прикладной биологии (ИПБ). Несколько высококва­лифицированных врачей из числа тех, с которыми Ревич встретился на судне во время совместного бег­ства из оккупированной нацистами Европы, дали согласие работать почти сразу же. «Через две недели у нас был такой штат, который при других обстоя­тельствах можно было бы собрать лет за десять», — рассказывал мне Ревич в одном из первых интервью. Главный хирург испанской республиканской армии одним из первых присоединился к Ревичу.
Имея прекрасных специалистов, лабораторию для проведения опытов на животных, а также больницу, Ревич получил возможность проводить важные иссле­дования в области лечения рака и других болезней.
Результаты, которых добился Ревич в лечении рака, невозможно было скрыть. Хотя он не пытался публиковать свои статьи кроме как в зарубежной медицинской литературе, к 1943 г. молва о его успе­хах достигла США. Первой крупной фигурой из Аме­рики, вышедшей на контакт с Ревичем, стал бан­кир из Уилмингтона, штат Делавэр, Томас Э. Бриттингхем, отец которого был одним из основа­телей Мемориальной лаборатории онкологических исследований Макардла в Висконсинском универ­ситете. В Уилмингтоне находилось также главное уп­равление корпорации «Дюпон», поэтому весьма ве­роятно, что слухи о необыкновенном враче возникли в городе благодаря Гастону Мерри или кому-то из его помощников. Через Бриттингхема на Ревича выш­ли несколько ведущих онкологов из разных концов Америки.
Хотя д-р Ревич никоим образом не стремился до­вести результаты своих исследований до широкой публики, к нему начали понемногу стекаться боль­ные из различных онкологических центров Амери­ки, особенно из тех, чьи представители побывали у Ревича. Вероятно, сами американские врачи, воз­вратившись домой, рассказывали о Ревиче своим пациентам.
Через 3 года впечатляющих успехов в лечении не­которых раковых больных первую атаку на метод Ревича предпринял «Журнал Американской меди­цинской ассоциации» в 1945 г. Выставляющее д-ра Ревича в невыгодном свете письмо, подписанное не­сколькими врачами, которые ранее восхищались ре­зультатами его исследований, было опубликовано под броским заголовком, призывающим врачей не направлять к Ревичу своих пациентов. В IV разделе книги будет подробно рассказано о работах, проде­ланных ИПБ в Мехико и о реакции на них американского медицинского истеблишмента.
Несмотря на выпад «Журнала Американской ме­дицинской ассоциации», направленный на дискре­дитацию деятельности Ревича, уже в следующем году ему предложили продолжить исследования на базе Чикагского университета, во главе медицинского факультета которого стоял Джордж Дик. Надо сказать, что на формирование профессиональных пристрас­тий Дж. Дика повлиял Густав Фриман, занимавший профессорское кресло в университете до войны. Д-р Ревич принял приглашение. К сожалению, вскоре после приезда Ревича д-р Дик ушел в отставку. Пред­ставители других университетских кругов были на­строены по отношению к Ревичу недружелюбно, видимо, под влиянием статьи в «Журнале Американс­кой медицинской ассоциации». Еще один фактор ока­зался немаловажен: между возвратившимися с вой­ны учеными началась борьба за территории. «Иногда халат ученого используется для того, чтобы спрятать под ним кинжал». По этим и другим причинам д-р Ревич не мог получить доступ к больнице Чикагско­го университета.
Вскоре Ревич отклонил предложение принять участие в программе исследований в области рака, проводимой Иллинойским университетом, и вме­сто этого решил переехать в Нью-Йорк. Здесь он объединил свои усилия со знаменитым урологом, доктором медицины Абрамом Равичем. Когда док­торов впервые представили друг другу, Равич ожи­дал получения гранта (Грант —субсидия, выдаваемая научному работнику для про­ведения конкретного исследования. (Прим. пер.) от Национального инсти­тута раковых заболеваний на исследования рака предстательной железы. На Равича работы коллеги произвели столь сильное впечатление, что он пе­редал всю полученную сумму в только что создан­ный Ревичем ИПБ. Д-р Равич продолжал долгие годы поддерживать исследования Ревича, в том числе материально.
reviciРепутация Равича открывала ему двери многих из­вестных и богатых домов Нью-Йорка, он был близко знаком с федеральными судьями, известным всему миру философом-католиком и многими другими вли­ятельными людьми. Несмотря на высокий социальный статус, Равич стал главным сторонником Ревича и его правой рукой после основания ИБП. Равич ис­пользовал свои связи, чтобы привлечь Сару Черчилль, дочь сэра Уинстона Черчилля, в ряды сторонников ИПБ. Он также много сделал для того, чтобы обеспе­чить начальную финансовую поддержку встающему на ноги институту.
Когда организовался институт, Роберт, сын Ра­вича, военный врач, убедил свое руководство в важ­ности этих исследований, оставил армию и начал работать под руководством Ревича. Густав Фриман, профессор Чикагского университета, также присо­единился к сотрудникам Ревича, больше года рабо­тая без всякой оплаты.
Несмотря на все атаки со стороны организован­ной медицины, которые продолжались и в последу­ющие годы, некоторые ее представители видели в д-ре Ревиче действительно замечательного и прогрес­сивного специалиста. Профессор Герхард Шраузер, исследователь-онколог с мировым именем, в своем интервью так определил место Ревича в истории ме­дицины: «Был Гиппократ, был Гален, потом был Парацельс. Он стоит в одном ряду с ними».
Д-р Моррис Манн, независимый изобретатель, в прошлом врач, работавший на многие компании по производству пищевых продуктов и косметики, в те­чение 25 лет занимался изучением стероидов. В своем интервью он сказал следующее: «Ревич в знании сте­роидов опередил свое время на 50 — 100 лет. Одни только исследования стероидов способны потрясти существующие основы. Я не достоин завязывать шнур­ки на его туфлях. Лет через 100 люди будут удивляться: «Как можно было так обращаться с Ревичем при жизни?»
ensh0111Некоторые из пациентов Ревича называли его Эйн­штейном от медицины или новым Альбертом Швей­цером. Известно, что после личной встречи в конце 40-х годов Альберт Эйнштейн написал Ревичу пись­мо, точное содержание которого, однако, остается загадкой. Оно исчезло, когда начальник пожарной команды Нью-Йорка потребовал от Ревича очис­тить забитый бумагами цокольный этаж.
Дошедшие из вторых и третьих рук сведения о его содержании носят легендарный характер. Лора Уитни, секретарь, рассказывая о нем Рут Спектор, сотруднице из числа добровольных помощников, за­метила: «Эйнштейн писал, что Ревич — самый выда­ющийся ум, который он когда-либо встречал в сво­ей жизни». Из воспоминаний самого Ревича следо­вало, что Эйнштейн предлагал ему объединить свои усилия в работе над рядом проектов. Насколько зна­чимость письма возросла в пересказах — судить трудно.
Но несомненно то, что ряд выдающихся ученых и врачей, знавших Ревича, отзывались о нем как о са­мом блестящем уме, с которым они когда-либо стал­кивались, как о настоящем гением. Принадлежал ли к ним Эйнштейн? Возможно. Почему Эйнштейн хо­тел работать вместе с Ревичем? И почему Ревич не принял его предложения? Можно строить какие угод­но предположения, но правильный ответ найти не­легко. Племянница считает, что особенности лично­сти д-ра Ревича не позволяло ему работать под ка­ким бы то ни было началом. Плодовитый ум Ревича рождал слишком много для настоящего восприятия идей. Нита говорила, что во время их совместной работы у отца почти ежедневно появлялись новые идеи, над которыми он стремился работать.
Ревича всегда более всего интересовало создание лекарств, способных вызывать обратное развитие рака и других заболева­ний.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить